Главная страница

Салон Анны Павловны Шерер

Бал у Ростовых

Духовная служба

Старый князь Болконский

Прощание князя Андрея с сестрой

Песня солдат

Денисов на коне

Ростов в бою

Батарея Тушина

Отступление под Шенграбеном

Пьер и Элен

Наташа и Соня

Атака под Аустерлицем

Раненый князь Андрей на Праценских высотах

Портрет князя Андрея



 

 

 

 

 
 

Роман "Война и мир" в картинках

Толстой глубоко национален, он воплощает в своей душе все особенности сложной русской психики... Толстой - это целый мир...
А.М.Горький

Художник, иллюстрирующий всемирно известное произведение литературы, должен быть готов умереть в писателе. Когда художник этот добивается высшей правды, вы перестаете замечать упругость его рисунка, продуманность композиции, красоту цвета — все это исчезает; взяв в руки иллюстрацию, вы попросту восклицаете внутренне: "Господи, Наташа!" "А, это князь Андрей под Аустерлицем!.." "Ну, конечно, старик Болконский!.." Путь к этому естественному узнаванию как раз и лежит через логику портретной интерпретации, через знание деталей, через точность композиции — рисунка — колорита. Если не будет иллюстрация глубоко самостоятельным произведением изобразительного искусства, вы просто не сможете ее смотреть, вам все будет мешать в ней: каждое цветовое пятно, каждая фигура. Надо уметь умереть в писателе... а точнее говоря, чтобы умереть в писателе, художник, иллюстрирующий книгу, должен прежде всего родиться как лицо совершенно самостоятельное.

Андрей Николаев — один из лучших современных иллюстраторов Л. Н. Толстого. Он — автор серии графических рисунков к "Войне и миру", выполненных в виртуозной и строгой манере, близкой Бенуа и русским графикам начала века. Работая над цветными иллюстрациями к великому роману, Николаев испробовал и путь яркой цветовой экспрессии. Испробовал — чтобы отбросить.

Перед нами новая серия его работ — "Война и мир" в цвете. Том первый. Рисунок прост и реалистичен, композиции естественны и логичны, колористическая гамма строга. Это тот самый стиль, при котором вы не должны замечать живопись, не должны задерживаться на поверхности картины, взглянув, вы сразу же уходите в глубину великой книги: в аллеи Отрадного, в сырой снег Шенграбена. Однако тем интереснее проследить, как чисто живописная логика художника позволяет ему дать самостоятельное и последовательное прочтение книги.

Предлагаю вам небольшое путешествие по этому вернисажу в открытках. Давайте возьмем только один угол зрения — цвет. Не рисунок, не композицию, не точность деталировки, но тот решающий в цветной иллюстрации компонент, который можно было бы назвать колористической логикой.

Серия открывается работой "Салон Анны Павловны Шерер". Какой холод! Жемчужно-серые тона платьев, стен, зеркал — свет мертвенный, застывший. Голубизна кресел, зелень теней — во всем этом есть ощущение какой-то болотной холодности: перед нами бал мертвецов, встреча привидений. И в глубине этого уравновешенного царства — по контрасту — как вспышка жизненной энергии, как удар крови — красный воротник князя Андрея, отбитый белизной мундира, — капелька огня в этом болоте.

Этот колористический контраст развит, разработан, укрупнен в "Портрете князя Андрея". Ледяное, в серых тонах выписанное лицо, тонкий силуэт на свинцовом фоне зеркала — князь вкован в великосветский мир, его тонкие губы сжаты, на лице нельзя прочесть ничего, но... какой бурный взрыв ярко-алого на белом! Алый воротник и отвороты белого кавалерийского мундира князя — цвет жизни, страсти, риска, полное отрицание болотной мертвенности. И в этом цветовом контрасте уже воспринимаешь излом бровей, огромные, словно внутрь устремленные, глаза. Какие страсти загнаны внутрь! Какая трагедия затаилась.

И вот эта горячая красная точка расцвечивается всеми цветами жизни в картине "Дети Ростовых": вихрь солнца, наивная радость — тепло-розовый яркий колорит, и только черные мундиры Николая и Бориса отдаленно предсказывают войну и смерть в этом легком вихре жизни.

"Бал у Ростовых" — полный контраст "Салону Шерер". Там вечер при свечах, и тут вечер при свечах, но тут совсем иной воздух: теплота, языческое жизнелюбие, смех, естественность. Там — болотная серость, тут — густая сочность красок. Но и там и тут — иллюзорность жизни: война еще не пронизала ее своим напряжением, печать наива или призрачности лежит на людях, еще не разбуженных 1812 годом. Поразительно ощущение летаргического сна в портрете "Старого князя Болконского": яркое буйство листвы отрезано от нас холодно блестящим стеклом, холодна голубизна стен, холоден серо-голубой цвет шубки, в которую одет отставленный от дел надменный аристократ, холодны скользкие блики на лакированном полу — все, как под стеклом аквариума: холод, пустота, тишина. Нет, еще не проснулась Россия...

Но испытание близится. Горяча гамма картины "Прощание князя Андрея с сестрой": горит красный воротник, мечутся блики свечей перед иконами, трепещет белый султан на шляпе — возбужденный, взбудораженный колорит, — Андрей уходит туда, где все горит и бушует, туда, где смерть и жизнь спорят и где уже начинается драма России.

Теперь вспомните обложку серии: на «широком экране» — страдающее лицо Кутузова, а там, за ним, сзади, в сером и сыром австрийском декабрьском сумраке,— русские солдаты у слабых костров. Они оторваны от родины, они втянуты в войну, которая еще не стала для них Отечественной...

И вот они на марше: сверкают белые зубы в улыбке, сверкают белые штыки, и словно стянуты извне солдаты одним белым ремнем портупей, и уже воцарился во всем новый цвет — дымный цвет войны, и в этой колористической гамме решены все батальные сцены: просверкивает белое, красное, огневое, зеленое, желтое — сквозь этот заволакивающий все, рваный, бесформенный дым. Война трактуется как тяжкий труд, как работа. В этом ключе решена тема "Батарея Тушина", и "Атака под Аустерлицем", и "Отступление под Шенграбеном"...

И уже по-иному в этом цветовом сопровождении еще раз возникают мирные сюжеты: их гамма чуть переменилась. Вот мягкий, неуверенный, рассеянный колорит в сцене "Наташа и Соня". А вот обострившаяся обманчивость предательского, желтого цвета лжи в сцене "Пьер и Элен". Жизнерадостные и наивные потеряли уверенность, уверенные в себе потеряли опору, дым войны словно снял дерзость красок с этих сюжетов... Решается дело — не здесь, решается — там, где, задыхаясь, бежит в гору князь Андрей с бело-зеленым знаменем в руках, там, где сквозь серую пелену проступают распавшиеся белые кресты солдатских портупей, где люди страдают и умирают и где в дыму сражений начинает вставать во весь рост судьба России.

И вот из этого густого клочковатого калейдоскопа разорванных и спутанных, перевитых дымом цветовых пятен,— жизни, крови, смерти, веры, отчаяния — выделяется, как звук трубы, "монолиния" цвета: пронзительная и чистая, давящая холодная синева. "Раненый князь Андрей на Праценских высотах". Вглядитесь, как рождается эта чистота из еще не развеянного дыма: что-то определилось в этом вихре, что-то ясно стало. Разбиты иллюзии, и человек возвращается к самому себе и видит небо над собой. Вопреки многолетней традиции иллюстраторов "Войны и мира" Николаев отказывается рисовать это Аустерлицкое небо — он не хочет, чтобы законченность рисунка замкнула эту бесконечность, и он обрезает рисунок сверху, давая нам возможность самим продолжить эту открывшуюся синеву, эту разверзшуюся бесконечность, этот путь в дальнейшее; путь героев Толстого — к Бородинской битве... к истине... к Родине.

Л. Аннинский